О творчестве писателя Д.А.Абельдяева

Автор — научный сотрудник Михайлова И.П.

Имя Дмитрия Алексеевича Абельдяева мало знакомо современному читателю. Литературное наследие Абельдяева ранее не попадало в поле зрения исследователей, известны лишь некоторые высказывания современников (В.Г. Короленко, В.Я.Брюсова, Н.К.МИхайловского), раскрывавшие творческий метод писателя. Между тем, произведения Абельдяева, вобравшие в себя идейно-эстетические искания рубежа веков,ярко демонстрировали, как провинциальная беллетристика усваивала достижения прозы Серебряного века. Среди тех, кто не только высоко оценил творения писателя, но и сыграл важную роль в его судьбе, был В.Я. Брюсов. В одном из писем Брюсов писал Абельдяеву: «Я думаю, что Вы не нуждаетесь, чтобы я приветствовал в Вас настоящего и сильного художника. Вы это сами знаете лучше меня. И Ваш роман, и Ваши новеллы <…> написаны совершенно своеобразно и могли бы быть написаны только Вами. Может быть, это не “легкое чтение” для журнальных читателей, но едва ли не каждая страница интересна, заставляет мыслить, иногда сердиться, иногда радоваться…» [Брюсов, 3]. Заметим, в письме Брюсова речь идет о новеллах Абельдяева «Солдат Антип и его жена Пелагея», опубликованной в журнале «Русское богатство» (1895), и «Старший рабочий» – в журнале «Русская мысль» (1897). В этих произведениях малой формы, отражавших индивидуально-авторское понимание сущности предметов и явлений, предварявших последующие сочинения, уже вполне вырисовывалась личность Абельдяева как человека впечатлительного, обостренно воспринимавшего реалии действительности и тонко уловившего разрушительный дух эпохи. Надо сказать, что манера повествования писателя производила несколько гнетущее впечатление, героев новелл отличали «сиротливое одиночество» (Абельдяев), удручающая замкнутость, а также склонность к самоанализу, вызванная осознанием зыбкой грани между добром и злом, жизнью и смертью. Абельдяев, обращаясь к духовному миру литературных героев из народной среды, вольно или невольно оказавшихся в драматической ситуации, которая способствовала выявлению их характеров, пытался социально мотивировать болезненные психологические состояния, в частности сопровождающие совершение преступления. В эмоционально-духовном пространстве его новелл (сохраним авторское определение жанра) Антип и Пелагея, рабочий Умов не отличаются ни талантами, ни возвышенным образом мыслей, их объединяет то, что они, переживая состояние душевного кризиса, находятся в процессе самоосмысления.По мысли автора, его герои вследствие пережитых страданий и душевной боли внутренне очищаются, просветляются, им открывается новое понимание смысла жизни, какой-то иной, недоступной ранее, правды и своего предназначения. Таким образом, новеллы, дополняя друг друга, оставляют впечатление целостности, полноты картины, сочетающейся с ярко выраженной авторской субъективностью в понимании внутренней сути явлений, а также заключают в себе тот комплекс идей, которые получат дальнейшее развитие в романном творчестве писателя.

В 1913 г. был опубликован роман Абельдяева «Тень века сего (Записки Абашева)», в 1914 г. вышел в свет второй роман – «Лилии». Для романов Абельдяева были характерны «синкретизм романной формы, фрагментарность, экзальтированный драматизм, болезненное психологическое состояние и “самосозерцание” (Н.Т. Рымарь) героя, актуализация философских идей А. Шопенгауэра, “транскрипция оригинальной философии Ф. Ницше в массовое сознание” (В.В. Полонский),тотальное разочарование и разрушение христианской концепции этики» [Коковина, Михайлова, с. 53].

Место действия в романах – провинциальная усадьба среднерусской полосы – выбрано не случайно, так как для Абельдяева, с точки зрения его духовного опыта, именно в провинции сосредоточена нравственная и культурная основа жизни, прослеживаются условия сохранения традиций, формирования и развития типов русского характера. В провинции человек ближе к природе, у него появляется больше возможностей созерцать ее и существовать в тесной связи с ней. Не случайно в прозе Абельдяева так много описаний мира природы: они играют роль не только фона (в духе традиций классической литературы), на котором разворачивается сюжет, но и помогают раскрыть внутренний мир героев, а также отражают чувства автора, привязанность к лесостепному раздолью родной для него Курщины. Многочисленные пейзажные зарисовки курских ландшафтов, наполненные цветом, звуками, запахами, ощущаются как неограниченное пространство, передают радость бытия и создают «умиротворяющее впечатление <…> неизмеримости картины», где «бесконечная равнина волнующей ржи», «необъятная ширь полей с синевой ее горизонтов», где «воздух дрожит от мелкой трели кузнечиков»[1, с. 8]; «где васильки, как затерянные голубые звездочки, ласково высматривали из чащи колосков; красноголовые “татарки” кивали <…> поверх ржи»[1, с. 31]; или припадают к земле «серебристые, тонкие нити паутины, и, глядя на них, хочется думать, что они поют <…> неслышную для нашего грубого слуха мелодию о теплых, задумчивых зорях весны, о неге и зное прошедшего лета» [2, с.177].

В повествование органично вписаны пейзажи усадебных садов и парков, трогательное обаяние которых передано автором с особой теплотой. Используя метафоры и сравнения, которые преимущественно строятся на зрительном сходстве деталей, он показывает изменчивую жизнь сада. Например, сад-парк касается «оледенелыми макушками до самой земли <…>, будто была прихотливо разбросанная группа хрустальных арок, которые искрились, вспыхивали, казались <…> целым фонтаном <…> Осины и липы стояли прямыми, оледенелыми в своих роскошных парчовых костюмах» [2, с.150]; или: «нежно дрожали серебристые гривы высоких тополей, унося свои заостренные макушки к влажному, ясному небу…» [2, с.177].Большее внимание автора обращено к осеннему саду-парку, где «листопад сорит дорожки сада; <…> золотыми кружками червонцев пятнает поблекшую, жесткую зелень травы; <…> вкрадчиво шепчет о чем-то, тихо шурша под ногами <…>. Кружевные, ажурные гривы берез чередуются с пушистым, махровым золотом низких, приземистых лип, мешая серебро своих белых стволов с подчернью по золоту этих последних <…> [2, с.75]. Автор показывает различное состояние сада в разные осенние месяцы: от первых примет осени до последних дней увядания. Садовое пространство зачаровывает таинственностью, изменчивостью своей жизни. Например, печальный осенний сад, преимущественно пустынный и безлюдный, в романе «Тень века сего. (Записки Абашева)» служит параллелью душевных настроений главного героя Валентина Абашева, испытывающего чувство тоски и одиночества: «Но грустный колорит осени привносил что-то грустное в общий тон настроения. Эти опавшие листья; эти поблекшие, серые дали; эти «ветра осенние ноты», – все это вздохом ложилось на грудь…» [2, с.406].Абашев одинок среди людей, но он ощущает одиночество и на лоне природы, не вписывается в гармоничную картину мира: «Природа <…> – она красива, она – гармония <…> и ты тоже часть этой картины; но ты не вошел весь сюда; ты – диссонанс; ты – гримаса этой картины» [2, с.84]. Не «вписывается» в гармонию мира и другой герой Абельдяева – Павел Голощапов (роман «Лилии»). Душевное смятение его контрастно покою ночного сада: «сирень, она давно отцвела уж, шелестила (так в тексте – И.М.) как раз у окна, и кружевная тень ее листьев ложилась на край шторы, и все это было так мирно и ласково, и так не шло к его настроению и мыслям, которые, кутаясь во тьму, сторонились от света» [1, с.115]. Таким образом, чувства и эмоции главных героев, переданные через описания природы, показывают, что в модернистском романе человек не в состоянии гармонизировать себя с миром, он разочарован, неудовлетворен своей жизнью.

Претензии на создание обобщенного философско-поэтического образа мира, точнее его тёмной стороны, слышатся уже в названии романа – «Тень века сего». Негативное восприятие действительности героем объяснено: «Я… (помните: у Ницше?), – я «устал от человека»; и не от человека вообще (люди везде есть, и от них не уйдешь), а от человека-рыцаря, того колоритно выписаннаго рыцаря «на час», который, красиво  кутаясь в плащ Гамлета и искусно драпируя в него все свои нерыцарские часы, эффектно кажет свое бледное лицо страдальца. На этом эффектном, бледном лице его я научился читать короткое слово – ложь» [2, с.5].

Протест против стереотипов моральных, идеологических, эстетических установок определяет поступки героя, он вынужден своими усилиями преодолевать пессимизм, состояние стресса, как следствие отчужденности и непонимания смысла своего существования. «Не перепроизводство ли идеалов и губит нас всех? – размышляет герой Абельдяева. – Не отказаться ли от них, или, по крайней мере, не урезать ли их, соответственно и силам своим, и тем условиям среды и обстановки, при которых приходится жить, мыслить и чувствовать? [2, с.87]. А в итоге, после теоретических разглагольствований, жизненные цели сводятся к наслаждению: «Наслаждение – это коренной, основной и единственный стимул всякого поступка; это – та основная пружина, которая и руководит механизмом наших волевых отправлений» [2, с.13], или: «жизнь – наслаждение. И наслаждение это – единственная цель и оправдание жизни. Я живу потому, что хочу жить» [2, с.16]. Эти слова прочитываются в контексте 1910-х годов. Не случайно размышления Валентина Абашева оказываются близки умозаключениям Владимира Санина, герою одноименного романа Арцыбашева, который тоже убежден, что «между человеком и счастьем не должно быть ничего, человек должен свободно и бесстрашно отдаваться всем доступным ему наслаждениям»[5, с.284]; «наслаждаться любовью без страха и запрета, без ограничения…»[5, с.285]. Внутренний мир того и другого героя раскрывается и через их отношение к женщине, оба приходят к мысли: мораль и любовь не могут быть опорой человеку на его жизненном пути; они не способны преодолеть власть пола, отступают перед пробуждением в человеке животных страстей (проблема сексуальной свободы также прослеживалась в творчестве Л.Н. Андреева, А.И. Куприна). Ощущение враждебности мира, его жестокости и пошлости, отсутствие настоящего реального дела приводит Валентина Абашева к мысли о смерти, которая тщательно и многосторонне рассматривается им и повествователем, занимающим внутреннюю по отношению к описываемым событиям позицию.

Второй роман Абельдяева «Лилии» по типу сюжета укладывается в привычную схему любовного романа, обогащенного «прогрессивной» идеей преодоления социальных пут. Но, как выразится герой, «не одна только социальная рознь разделяла их. Нет! Это – вопрос угла зрения» [1, с.24]. Автора интересует внутреннее, психологическое преодоление героем состояния «чужого».

Главный герой, сельский учитель Павел Гаврилович Голощапов, обуреваем страстью к Елене Талызиной, юной дочери генерала, в усадьбе которого он живет. Но эта страсть окрашена мотивом социального неравенства, объясняющего все поступки героя. Он говорит о себе: «Я – мужик. И мои интересы с ними». Его чужеродность миру дочерей генерала определяется через эстетические предпочтения: «Он был разночинец. Он был человеком иной касты. Его внутренний мир был чужим для них миром. Он не умел понимать их Бетховена. Тягучая русская песня была ему ближе, понятней всех этих Шопенов, Моцартов и каких-то там Мендельсонов и Григов <…>. Он не читал Гейне. Он не любил их Байрона, который был для него куда хуже Некрасова и бледнел перед незатейливой песней Кольцова. И даже Шекспир, которого он пробовал читать, казался ему высокопарным, манерным и малоестественным»[1, с. 29].

По существу, весь ход повествования – это накопление аргументов в пользу права индивидуума на любовь и обладание («эта всепокоряющая сила страсти, закравшись в мощную грудь, не перед чем не остановится!Она все сокрушит и все сломит!»).Героя в этом убеждает всё: и таинственный сон, и природа, «где сглаживаются все шероховатости, бледнеют и тают все людские условности, где невозможное становится близким, доступным, и где он – лицом к лицу с этой картиной – был уже не учитель, попович и регент, а просто человек, молодой, здоровый и сильный, имеющий право на все блага мира»…

Эстетическое оказывается неразрывно связано с эротическим и логически его предполагает, вне зависимости от возможного ценностного отношения к этим сферам человеческого бытия.Телесное для героя становится исключительным объектом эстетического переживания. Угрюмая, озлобленная страсть сводится к потребности обладания. «После того, как он зажмет поцелуями ее трепещущий ротик и первый (он! и никто другой!) развяжет ее девственный пояс», он готов умереть и убить предмет страсти, но не уступить другому» [1, с.98].

Автор очевидным образом оказывается на стороне героя, видя в его страсти преодоление социальных пут: «Вы у нас отняли все: и землю, и хлеб, и образование, искусства, науки, и наш досуг, и наше достоинство человека (все!), – и вам все еще мало! Вы хотите отнять у нас и наше право любить», – говорит он отцу убитой им девушки, и, что показательно, «недавнее чувство омерзения и брезгливости к «этому человеку», которое дыбилось в груди генерала, сменилось вдруг чувством жалости и виноватости перед этим, недавно еще говорившим с ним юношей, с мученическим, бледным лицом и связанными руками» [1, с.176].

Оправданию страсти должны служить и мистические скрепы, обусловившие неизбежность наказания за преданную и поруганную любовь – нож, подаренный оставленной генералом возлюбленной, которым и воспользовался убийца, история, рассказанная старым пасечником о давнем самоубийстве крепостных влюблённых. Даже то, что герой кончает жизнь самоубийством укладывается в схему жертвенной страсти. Преступление, таким образом, теряет этическую сущность.

Итак, наш «беглый» обзор произведений Дмитрия Алексеевича Абельдяева направлен на то, чтобы привлечь внимание к творческой биографии забытого писателя, осмыслить его творения, которые, являясь одной из составляющих литературного процесса, вписываются в культурную парадигму начала ХХ века и прочитываются в историческом контексте времени.

Список литературы:

1. Абельдяев Д.А. Лилии. М.:Типография Рябушинского, 1914. – 180 с.

2. Абельдяев Д.А. Тень века сего (Записки Абашева). М.: Товарищество А.А. Левенсон, 1913. – 701с.

3. Брюсов В.Я. Письмо к Д.А. Абельдяеву.Рукописный отдел Российской Государственной Библиотеки (РО РГБ): Ф. 386. Оп. 69. Л. 1.

4. Коковина Н.З., Михайлова И.П.Романы Д.А. Абельдяева в культурной парадигменачала ХХ века // Известия Юго-Западного государственного университета.Серия: Лингвистика и педагогика. Курск, 2018. № 4.С. 51–59.

Похожие записи